Миллиарды под замком - государство не может распорядиться конфискованным имуществом коррупционеров

16.03.2026

Конфисковать — легко. Управлять — некому. Государство накопило конфискованной недвижимости на 113 млрд руб., но совершенно не представляет, что с ней делать

Борьба с коррупцией в России давно превратилась в отдельную индустрию. Громкие дела, обыски в кабинетах чиновников и элитные коттеджи, переходящие в доход государства, стали привычной частью новостной повестки. Однако за фасадом победных реляций скрывается парадоксальная реальность: государство, активно изымающее имущество у нечистых на руку служащих, совершенно не готово это имущество продавать, а тем более управлять.

В результате имущество, которое на бумаге стоит миллиарды, в реальности нередко превращается в мертвый груз. Оно не работает, не приносит доход, не вовлекается в экономику и не становится источником пополнения бюджета. Наоборот, начинает требовать денег. И немалых.

Это особенно важно понимать: конфискованная недвижимость не висит в воздухе бесплатно. Пока чиновники перекладывают папки, кто-то должен оплачивать охрану объектов, их содержание, оценку, оформление, юридическое сопровождение, а иногда и элементарную консервацию, чтобы здания просто не начали рассыпаться. Если речь идет о квартирах — это одно. Если о коттеджах, санаториях, апарт-отелях, промышленных корпусах или имущественных комплексах — расходы растут кратно. И все это в конечном счете ложится либо прямо на бюджет, либо на связанные с государством структуры.

То есть получается парадоксальная картина. Формально государство становится богаче: в его собственности оказывается все больше дорогой недвижимости и других активов. Но фактически значительная часть этих «богатств» быстро начинает работать как источник расходов, а не доходов. Чем дольше объект не продан, не передан в аренду и не введен в хозяйственный оборот, тем больше он обходится казне и тем сильнее теряет рыночную стоимость.

Счётная палата бьёт тревогу: из почти 9 тысяч конфискованных объектов стоимостью более 113 млрд рублей продать удалось лишь малую часть. Остальное годами простаивает, ветшает и теряет в цене, пока бюрократическая машина пытается состыковать интересы приставов, Росимущества и законодателей.

В октябре 2025 года Счётная палата РФ представила отчёт по реализации конфискованного у коррупционеров имущества. Оказалось, что с 2011 по 2025 год в казну было обращено имущество на 113,2 млрд рублей (почти 9 тыс. объектов), но доля продажи или вовлечения в хозяйственный оборот не превышает 8%. Более 92% конфиската остается и не приносит пользы в виде наполнения бюджета.

Аудитор Счетной палаты Андрей Батуркин на заседании комитета Госдумы по вопросам собственности, земельным и имущественным отношениям привел удручающую статистику:
•    с 2021 года приватизировано всего 240 объектов (менее 4% от общего объёма);
•    с 2023 года в аренду передано 224 объекта (также около 4%);
•    доходы от приватизации составили скромные 3,2 млрд рублей, от аренды — 832 млн рублей.

Главная причина, по версии счетного ведомства, кроется в обычной бюрократии. Процесс передачи имущества от судебных приставов в Росимущество не регламентирован должным образом. В результате приставы могут годами держать у себя документы на изъятые активы, а Росимущество не может начать ими распоряжаться, поскольку объекты всё ещё числятся под арестами и запретами. Но даже когда документы оформлены, государство сталкивается с законодательными ограничениями, которые делают продажу конфиската почти невозможной.

И здесь Счётная палата выявила два ключевых барьера. Первый – это по жилью. Так, продажа конфискованных квартир и коттеджей разрешена только в том случае, если их цена как минимум в два раза превышает среднюю стоимость квадратного метра по версии Росстата. В результате 296 объектов (квартир, жилых домов, коттеджей) совокупной стоимостью 2,3 млрд рублей просто зависли на балансе, так как не соответствуют этому критерию. Некоторые из них не используются с 2019 года.

Второй – это земля. Законодательно запрещена продажа конфискованных земельных участков, основным видом разрешённого использования которых является строительство. Итог — только в Московской области с 2020 года не реализовано более 2 тысяч участков площадью 581 га стоимостью 2,7 млрд рублей.

Эксперты отмечают, что действующий закон о приватизации создавался для планового управления госсобственностью, а конфискованное имущество — это всегда «актив-сюрприз» с обременениями, неполной документацией и юридическими коллизиями.

И у государства по-прежнему нет внятной модели обращения со сложными активами. Одно дело — выставить на торги обычную квартиру. Совсем другое — получить в собственность санаторий, верфь, гостиничный комплекс, рыбопромышленный бизнес, десятки земельных участков или сотни объектов недвижимости в одном пакете. Такие активы нельзя просто «повесить на сайт» и ждать покупателя. Ими нужно профессионально управлять, быстро очищать от юридических обременений, сохранять их стоимость и принимать решения по дальнейшему использованию. Но именно здесь государственная машина начинает буксовать особенно тяжело.


Как обстоят дела в Приморском крае

На фоне общероссийского коллапса управления конфискатом Приморский край неожиданно оказался в авангарде — не столько по желанию, сколько по необходимости. Именно здесь суды вынесли одни из самых громких решений об изъятии имущества у коррупционеров, и краевому Росреестру пришлось в авральном порядке создавать новые правовые механизмы.

Именно здесь в доход государства в последние годы переходили не только отдельные квартиры или помещения, но и крупные, сложные, дорогие активы. В Приморье в казну обращались сотни объектов недвижимости, имущественные комплексы, санаторные и гостиничные активы, земельные участки, акции предприятий, объекты рыбной и судостроительной отрасли. Это уже не история про «изъяли элитный особняк у очередного коррупционера». Это история о том, как государство получает на баланс целые куски региональной экономики — и далеко не всегда готово ими распорядиться.

В 2025–2026 годах Приморье стало эпицентром конфискационной кампании. Летом 2025 года Ленинский районный суд Владивостока удовлетворил иск Генпрокуратуры к экс-мэру Владивостока и его окружению. В доход государства было обращено 821 объект недвижимости стоимостью свыше 7,5 млрд рублей. В числе изъятого — санаторий «Амурский залив», апарт-отель «Магнум», земельные участки, здания и машиноместа общей площадью более 160 тыс. кв. м. Позже сумма оценки выросла до 14,8 млрд рублей. Не меньший массив активов «достался» государству и по делу экс-мэра Игоря Пушкарёва.

Однако радость от пополнения казны быстро сменилась головной болью. Как рассказал руководитель управления Росреестра по Приморскому краю Александр Корнев, ведомство столкнулось с парадоксом: «Суд вынес решение о передаче всего имущества в пользу государства. Однако все это имущество находилось под судебным арестом, наложенным приставами. Возникла парадоксальная ситуация: с одной стороны, было решение о передаче государству, с другой – запретительные решения суда, препятствующие любым регистрационным действиям».

Приморские чиновники фактически в ручном режиме создали прецедент, согласовав позицию с краевым судом и прокуратурой. Теперь в судебных решениях стали прописывать особую формулировку: «запретить, за исключением регистрации права Российской Федерации». Как признаёт Корнев, «ни у кого в стране не было подобного опыта. Мы прошли очень сложный консультативный путь и, по сути, создали здесь, в Приморье, практику для всей страны по решению таких вопросов».

Еще один важный пример — приморские судостроительные и рыбопромышленные активы. Когда в доход государства переходят акции предприятий и сотни связанных объектов недвижимости, проблема становится еще серьезнее. Здесь уже недостаточно обычной процедуры оценки и аукциона. Нужно понимать, имеет ли смысл продавать актив целиком, дробить его, временно передавать в управление, интегрировать в отраслевые структуры, сохранять как единый производственный комплекс или искать профильного инвестора. Государство же слишком часто действует по инерции: сначала забирает, потом долго думает, что же именно оказалось у него в руках.

Что дальше?

В итоге складывается крайне неэффективная модель. На этапе конфискации государство демонстрирует жесткость и скорость. На этапе управления — растерянность и медлительность. Политический эффект от изъятия возникает сразу: громкие заголовки, заявления о наведении порядка, миллиардные оценки имущества. Экономический эффект либо сильно запаздывает, либо вообще оказывается гораздо скромнее, чем можно было ожидать. А иногда вместо дохода бюджет получает только новую статью расходов.

И это принципиальный момент. Когда конфискованное имущество простаивает, бюджет теряет не один раз, а сразу по нескольким направлениям.

Во-первых, нет поступлений от продажи или аренды.

Во-вторых, нужно финансировать сопровождение и содержание.

В-третьих, сам объект дешевеет.

В-четвертых, чем дольше он стоит без движения, тем ниже его инвестиционная привлекательность.

В-пятых, сложные активы могут терять не только физическое состояние, но и хозяйственную ценность: уходят арендаторы, деградирует инфраструктура, размывается управленческая структура, выпадает персонал, портятся деловые связи.

То есть государство несет потери не только как собственник, но и как неэффективный временный управляющий.

Можно ли изменить ситуацию? Да. Но для этого придется признать очевидное: проблема не в недостатке конфискаций, а в провале последующего управления.

Первое, что необходимо, — радикально упростить и ускорить процедуру ввода конфискованного имущества в оборот. Если объект можно продать, он должен уходить на рынок быстро, а не через годы хождения по инстанциям.

Второе — нужна отдельная система для сложных активов. Не все конфискованное имущество одинаково. Квартиры, коттеджи, гостиницы, верфи, санатории, доли в компаниях и рыбопромышленные активы нельзя пытаться вести по одной и той же бюрократической схеме. Для крупных имущественных комплексов требуется временное профессиональное управление с понятной ответственностью за сохранение стоимости.

Третье — государству нужен единый публичный реестр таких активов с четким статусом каждого объекта: оформлен, не оформлен, готов к продаже, может быть передан в аренду, требует судебной доработки, нуждается в консервации, может быть передан профильному инвестору. Сейчас слишком многое скрыто внутри ведомственного хаоса, где за общей цифрой в миллиарды нередко стоит обычная управленческая неразбериха.

Четвертое — следует честно считать не только «стоимость изъятого имущества», но и цену его простоя. Пока этого не будет, чиновники и дальше будут бодро отчитываться о миллиардах, перешедших в казну, умалчивая о том, сколько бюджет уже потратил на охрану, содержание, оформление и сколько потерял из-за затянутых сроков.

История с конфискованными активами в России все больше похожа на старую бюрократическую болезнь: отобрать проще, чем использовать с умом. Государство умеет ставить имущество под контроль, но слишком часто не умеет превращать этот контроль в экономический результат.

Власты спешно готовят поправки в закон о приватизации. Счётная палата предлагает снять ограничения на продажу жилых помещений и земельных участков, что может принести бюджету дополнительно до 10 млрд рублей. Эксперты настаивают на комплексной реформе: необходимо создать отдельный правовой режим для конфискованного коррупционного имущества с ускоренными процедурами оценки и реализации.

И пока в Приморье суды и регистраторы в ручном режиме расчищают правовые завалы, в остальной стране конфискат продолжает стоять мёртвым грузом. Это наглядно демонстрирует старую истину: государство может быть эффективным карателем, но едва ли станет эффективным рантье. И проблема эта — не только российская. Европейцы, конфисковавшие активы российских олигархов, столкнулись с теми же трудностями: переписать чужое имущество на казну намного проще, чем превратить его в живые деньги.

Далекая окраина